Александра Созонова (agni_8) wrote,
Александра Созонова
agni_8

Categories:

Прощальное письмо

1133336719

В молодости, обладая романтическим складом натуры, я по полгода проводила в экспедициях (с геологами, геофизиками, гидрологами), а оставшиеся полгода сидела дома и что-нибудь писала или лепила безделушки из глины
Самая дальняя экспедиция была в Приморье, под маленьким городком Дальнереченском, на границе с Китаем. В 26 лет.
Приморье – край дивный, чужой, потрясающий, нелегкий. Там я в первый и единственный раз увидела в тайге медведя. Змей толщиной в руку и длиной в пару метров. Бабочек - самых больших и красивых в России, которые, казалось бы, должны быть крайне редкими, но – роились тучами над каждой лужей. И тигриные следы. И крепких, испещренных синими татуировками работяг, глотающих валидол на вершине сопки – слишком изнурителен путь наверх во влажной душной жаре. И клещей…

51997938_medved 4

Клещей были мириады. Их многочисленные укусы доставали (не столько сами укусы, сколько процедура вытаскивания вцепившегося клеща), но не пугали, поскольку я, конечно же, подстраховалась прививкой. В экспедиции, куда я устроилась на лето, каждый сезон умирали от энцефалита двое-трое работяг-бичей. Но они-то не прививались! (Помню, когда высказала этот довод в нашем таежном лагере, народ по-доброму посмеялся над моей наивностью: «Ну да, помереть – не помрешь, но скособочит и крышу снесет напрочь!..»)  
Через месяц работы в тайге выяснилось, что прививки и впрямь маловато. Впрочем, резко и грубо свалившей меня хворью мог быть и не энцефалит, а «мышкина болезнь» - так, по причине труднопроизносимого названия величали неизлечимую напасть, будто бы засылаемую враждебным Китаем через зараженных грызунов. Во всяком случае, симптомы, перечисленные в листовке, что висела на столбе у столовой, были те же самые.
В день, когда я свалилась, придя с маршрута, с запредельной температурой, заканчивался месяц работы от зари до зари и начиналась неделя отдыха. Геологи уезжали на выходные домой в Дальнеречинск, работяги оставались расслабляться в тайге. Мне предложили на выбор – подбросить по пути в больницу в Бикин (ближайший от лагеря поселок), либо дать отлежаться в лагере. Захудалая больничка в советском таежном поселке (кровати в коридоре, ругань санитарок, грязь и одиночество) не воодушевила. Тем более что «мышкину болезнь», судя по описанию, не излечивали и в столичных клиниках. И я сказала, что остаюсь в лагере. Под свою ответственность? Разумеется…  
Поздно вечером повар (из бичей) притащил мне дымящуюся миску с медвежьей печенью – кто-то из работяг подстрелил на маршруте медведя, и самое вкусное в нем решили отдать болящей. Слабым голосом я попросила унести миску как можно скорее, опасаясь, что меня вытошнит от ее вида и запаха…   
В те времена я еще была атеисткой. До события, перевернувшего мировоззрение, оставалось четыре года, а до астрологии, которая сообщает приблизительное время и причину ухода из физического мира, тем паче – восемь лет. Хорошо помню, что страха не было. Была настойчивая мысль: кажется, в таких случаях полагается писать прощальное письмо. Весь вопрос – кому?   
Кому? С родителями близких отношений не сложилось. Возлюбленный на тот момент отсутствовал (короткие таежные романы не в счет). Но были два друга. (Надо сказать, что дружба в то время являлась для меня наивысшей ценностью в иерархии человеческих отношений.) Мои ровесники, ищущие и пишущие, как и я, единые, как Орест и Пилад, как Герцен и Огарев. (Свою крепкую дружбу они сохранили и до сих пор, спустя тридцать лет, хотя двадцать из тридцати живут по разные стороны океана.) Кому из них написать? – колебалась какое-то время. (Два письма – не осилить.) С обоими связывали настоящие отношения (коими немало гордилась), душевные и интеллектуальные. Обильная переписка - когда вдали, исповедальные беседы - при встречах. Но с одним преобладали умные разговоры и общая для нас тяга к стихотворству, а с другим - задушевность. И я выбрала второго.   
Всю ночь жар и бредовые видения мешались в моей голове со строками прощального письма, чье воплощение на бумаге я отложила наутро. Утром же затопила такая слабость, что какое там писать – даже связно шептать немыслимо.
Правда, температура спала, появилась надежда, что это не «мышкина болезнь», но нечто исцелимое. И я выздоровела. Без единой таблетки и практически без еды. (Кормить меня было некому, так как все работяги, оставшиеся в лагере, всю выходную неделю пребывали в перманентном глухом запое. Когда я сумела подняться - на четвертый-пятый день, и, шатаясь от слабости, прошлась по лагерю – вылила в траву пару ведер попавшейся на глаза браги, но это не было даже замечено – настолько невелик был урон по сравнению с общим количеством ведер...) Впрочем, и ведра, и бичи, и приставания начальника группы, такого же хронического алкаша, что и его рабочие – другая история. А эта подошла к концу.
Она всплыла в памяти, поскольку тот самый адресат ненаписанного прощального письма напомнил о себе. Второй раз за двадцать лет.   
Спустя три года после описываемых событий оба моих друга воцерковились, а еще через шесть лет задушевный друг переехал в Штаты. Сейчас он профессор богословия, пишет толстенные труды, учит студентов.
Со мной с момента переезда все отношения порваны (ведь я пошла по «левому» пути: экуменизм, астрология, нью-эйдж и прочие сатанинские штучки).
Экс-друг, да, как-то так.   
Как и экс-любимый – понятие, вдребезги разбивающее романтическую картину мира. Нет ничего прочного, настоящего, вечного в мире людских отношений. С этим знанием жить холодно. Первое время…)

Tags: мемуары, сокровенное
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments