December 11th, 2012

яблоко

Прощальное письмо

1133336719

В молодости, обладая романтическим складом натуры, я по полгода проводила в экспедициях (с геологами, геофизиками, гидрологами), а оставшиеся полгода сидела дома и что-нибудь писала или лепила безделушки из глины
Самая дальняя экспедиция была в Приморье, под маленьким городком Дальнереченском, на границе с Китаем. В 26 лет.
Приморье – край дивный, чужой, потрясающий, нелегкий. Там я в первый и единственный раз увидела в тайге медведя. Змей толщиной в руку и длиной в пару метров. Бабочек - самых больших и красивых в России, которые, казалось бы, должны быть крайне редкими, но – роились тучами над каждой лужей. И тигриные следы. И крепких, испещренных синими татуировками работяг, глотающих валидол на вершине сопки – слишком изнурителен путь наверх во влажной душной жаре. И клещей…

51997938_medved 4

Клещей были мириады. Их многочисленные укусы доставали (не столько сами укусы, сколько процедура вытаскивания вцепившегося клеща), но не пугали, поскольку я, конечно же, подстраховалась прививкой. В экспедиции, куда я устроилась на лето, каждый сезон умирали от энцефалита двое-трое работяг-бичей. Но они-то не прививались! (Помню, когда высказала этот довод в нашем таежном лагере, народ по-доброму посмеялся над моей наивностью: «Ну да, помереть – не помрешь, но скособочит и крышу снесет напрочь!..»)  
Через месяц работы в тайге выяснилось, что прививки и впрямь маловато. Впрочем, резко и грубо свалившей меня хворью мог быть и не энцефалит, а «мышкина болезнь» - так, по причине труднопроизносимого названия величали неизлечимую напасть, будто бы засылаемую враждебным Китаем через зараженных грызунов. Во всяком случае, симптомы, перечисленные в листовке, что висела на столбе у столовой, были те же самые.
В день, когда я свалилась, придя с маршрута, с запредельной температурой, заканчивался месяц работы от зари до зари и начиналась неделя отдыха. Геологи уезжали на выходные домой в Дальнеречинск, работяги оставались расслабляться в тайге. Мне предложили на выбор – подбросить по пути в больницу в Бикин (ближайший от лагеря поселок), либо дать отлежаться в лагере. Захудалая больничка в советском таежном поселке (кровати в коридоре, ругань санитарок, грязь и одиночество) не воодушевила. Тем более что «мышкину болезнь», судя по описанию, не излечивали и в столичных клиниках. И я сказала, что остаюсь в лагере. Под свою ответственность? Разумеется…  
Поздно вечером повар (из бичей) притащил мне дымящуюся миску с медвежьей печенью – кто-то из работяг подстрелил на маршруте медведя, и самое вкусное в нем решили отдать болящей. Слабым голосом я попросила унести миску как можно скорее, опасаясь, что меня вытошнит от ее вида и запаха…   
В те времена я еще была атеисткой. До события, перевернувшего мировоззрение, оставалось четыре года, а до астрологии, которая сообщает приблизительное время и причину ухода из физического мира, тем паче – восемь лет. Хорошо помню, что страха не было. Была настойчивая мысль: кажется, в таких случаях полагается писать прощальное письмо. Весь вопрос – кому?   
Кому? С родителями близких отношений не сложилось. Возлюбленный на тот момент отсутствовал (короткие таежные романы не в счет). Но были два друга. (Надо сказать, что дружба в то время являлась для меня наивысшей ценностью в иерархии человеческих отношений.) Мои ровесники, ищущие и пишущие, как и я, единые, как Орест и Пилад, как Герцен и Огарев. (Свою крепкую дружбу они сохранили и до сих пор, спустя тридцать лет, хотя двадцать из тридцати живут по разные стороны океана.) Кому из них написать? – колебалась какое-то время. (Два письма – не осилить.) С обоими связывали настоящие отношения (коими немало гордилась), душевные и интеллектуальные. Обильная переписка - когда вдали, исповедальные беседы - при встречах. Но с одним преобладали умные разговоры и общая для нас тяга к стихотворству, а с другим - задушевность. И я выбрала второго.   
Всю ночь жар и бредовые видения мешались в моей голове со строками прощального письма, чье воплощение на бумаге я отложила наутро. Утром же затопила такая слабость, что какое там писать – даже связно шептать немыслимо.
Правда, температура спала, появилась надежда, что это не «мышкина болезнь», но нечто исцелимое. И я выздоровела. Без единой таблетки и практически без еды. (Кормить меня было некому, так как все работяги, оставшиеся в лагере, всю выходную неделю пребывали в перманентном глухом запое. Когда я сумела подняться - на четвертый-пятый день, и, шатаясь от слабости, прошлась по лагерю – вылила в траву пару ведер попавшейся на глаза браги, но это не было даже замечено – настолько невелик был урон по сравнению с общим количеством ведер...) Впрочем, и ведра, и бичи, и приставания начальника группы, такого же хронического алкаша, что и его рабочие – другая история. А эта подошла к концу.
Она всплыла в памяти, поскольку тот самый адресат ненаписанного прощального письма напомнил о себе. Второй раз за двадцать лет.   
Спустя три года после описываемых событий оба моих друга воцерковились, а еще через шесть лет задушевный друг переехал в Штаты. Сейчас он профессор богословия, пишет толстенные труды, учит студентов.
Со мной с момента переезда все отношения порваны (ведь я пошла по «левому» пути: экуменизм, астрология, нью-эйдж и прочие сатанинские штучки).
Экс-друг, да, как-то так.   
Как и экс-любимый – понятие, вдребезги разбивающее романтическую картину мира. Нет ничего прочного, настоящего, вечного в мире людских отношений. С этим знанием жить холодно. Первое время…)