Александра Созонова (agni_8) wrote,
Александра Созонова
agni_8

Categories:

Памяти Григория Соломоновича Померанца

safe_image.php

В апреле 1989 года со мой случилось чудо: встреча с людьми, о которых мечтала всю предыдущую жизнь. И не просто встреча, а близкое знакомство, переросшее в нечто среднее между ученичеством и дружбой. Это были Зинаида Александровна Миркина и Григорий Соломонович Померанц. В своем первом письме, написанном в мае этого же года, я признавалась им больше, чем в любви, и просилась в ученики.
«
Парящие люди наиболее уязвимы – полет раскрывает, распрямляет, распускает, как цветок, не оставляя ни единого защищенного, спрятанного участка. Приманка для стрел. И в то же время – что им стрелы? С какой бы силой негодования ни были пущены, какой бы язвительностью и остроумием ни были отточены – вертикаль им не преодолеть. Не долетят, не поранят. (И стрелы, и камни, и пули страшны лишь на плоскости, на протяженном изрытом пространстве, где бьются концепции, идеологии, школы, где лица перекошены праведным гневом, и глаза затуманены, и не успевшие раскрыться крылья хрустят за спиной в давке.)
Парящие люди… Пусть сами себя они называют лишь гадкими утятами, которым случается взлетать не так уж часто – но все написанное, воплощенное в слово, увидено именно оттуда, с высоты, услышано сердцем, познавшим свободу и привыкшим к ней.
Свободные люди свободны во всем. И время стирает для них свои – непроходимые для большинства, границы, и с умершими идет такой же живой, вовлеченный, сердечный разговор, что и с живыми. Даже, может быть, более глубокий и более сочувственный, ибо ушедшие, в отличие от еще живущих, предельно раскрыли себя, обнажили, и так хочется им помочь! Особенно тем, кто ушел с камнем на сердце и пеленой на глазах. (Они так нуждаются в нашей помощи, ушедшие. Они не так уж и далеко ушли. Мы ответственны за них, как за своих детей.)…


<lj-cut>

«Пробуждение – благодать, ее нельзя вырвать волей, усилием, но можно приготовить себя к благодати, проложить к ней дорогу». Скольким людям вы помогаете прокладывать эту дорогу – можно ли их сосчитать? И сколько их будет еще?.. О да, вам замечательно «все равно», будут ли ваши книги издаваться многотысячными тиражами или расходиться в ксероксах, но нам-то всем это далеко не безразлично, и как славно, что намечается поворот к первому...
Насколько мне близко то, то вы пишете, наверное, не стоит и говорить. Я смотрю на вас – если позволите сравнение в восточном стиле, как на саму себя в неопределенном будущем. Не в этом воплощении и даже, наверное, и не в следующем, а через сколько-то. Но при условии, что и это, и все последующие проживу правильно, подымаясь, а не опускаясь или топчась на месте.
Как признаются в любви, я знаю. А как признаваться в «ученичестве»? Что тоже есть любовь, но не совсем бескорыстная, ибо примеряешь на себя: вот если бы хоть немножечко стать похожей… Для меня это впервые».

Надо ли говорить, насколько важным и радостным было принятие этими людьми моего только-только написанного исповедального романа. З.А. и Г.С. были первыми читателями: я беззастенчиво всучила его во вторую встречу после знакомства. (Хотя о Г.С. была немало слышала в своей диссидентской среде – как об отце-теоретике правозащитного движения и человеке исключительного ума и мужества.) Не просто приняли и похвалили, но Г.С. активно пытался опубликовать этот текст во всех журналах, куда был вхож (и опубликовал в конце концов, спустя семь лет, в журнале «Нева»), а З.А. внесла небольшую, но очень точную правку и предложила иной вариант названия, более говорящий о сути: «Если Ты есть».

Мы много переписывались – когда они уезжали в Коктебель каждую осень и когда я возвращалась на лето (а потом и вернулась совсем) в свой Питер.
Письма. Встречи. Волшебные Зинины Ёлки – сказки-мистерии, что длились с конца декабря до марта. Летом – долгие беседы и чтение любимых стихов по кругу у костра, на старой даче, где на участке не было грядок, а только лес…

«…Милая Сашенька, Ваше письмо пришло удивительно быстро, за пять дней… Здесь ко мне пришел большой покой и от него – большое вдохновение, написал целую вторую часть повести, которую Вы читали, и вложил в нее все, что смог. Если жизнь в стране продолжится (я имею в виду жизнь, а не прозябание), все это со временем будет напечатано. И Ваш роман (за который я болею не меньше Вас), и «Озеро Сариклен», и «Остановите Настасью Филипповну!» Но все мы люди скорее пишущие, чем организаторы, издатели, и нам очень не хватает союза с небрахманской интеллигенцией, способной на черновую работу просвещения. И с деловыми людьми, годными на пробивание…

Я рад, что Вас потянуло к Востоку. Он очень много значит и в моей жизни. Но для меня здесь нет больше-меньше, где-то мерки кончаются, мои, по крайней мере, и не хочется мерить ни Будду, ни Рамакришну, ни Христа. Душа в какой-то миг больше открывается тому или другому, но это не измерение, не оценка. Просто так повернулись мы сами, нам легче вместить в себя Божественное в том или другом лике…

Милая Сашенька, ты хочешь все сразу: сразу покончить с бездомностью, сразу покончить с историей, сразу разделаться с исторической церковью, созданной ап. Павлом. А зрелость заключается в том, чтобы вынести историю и вынести человеческие грехи великого апостола, и выносить свою бездомность – тоже. Мы ее помним и при каждом случае думаем, как тебе помочь, но волшебной палочки ни у кого нет…

Есть два способа видеть. Первый – солженицинский (то есть Солженицина-полемиста): негр черный, совершенно черный, следовательно, зубы у него тоже черные. Второй способ лучше всего выражен суффийской притчей. Шел по дороге Иисус с учениками, и лежала дохлая собака. Ученики отвернулись. Иисус посмотрел и сказал: «Какие у нее прекрасные белые зубы!» Надо стараться даже у дохлой собаки видеть прекрасные зубы, а ты сразу записываешь Послания в падаль. Несмотря на это я тебя все-таки люблю. Будь здорова…

До сих пор не могу совершенно освободиться от шока после смерти Ал. Ал. Меня. Мы иногда поварчивали на него за разбросанность, но всегда чувствовали близким человеком, человеком нашего духа – и топор, ударивший его по затылку, не только я, не только Зина (мы знали о. Ал-дра 25 лет), даже незнакомые пережили как удар по каждому из нас. Не так важно, кто именно убил, - важно, кто его ненавидел и желал его смерти, а это очевидно (больше дюжины писем с угрозами расправы). Самое грустное, что ненавидели люди не бесконечно плохие и даже, может быть, хорошие, но сбитые с толку, как тебя удалось сбить с масонами…

Милая Сашенька, хорошо хоть грустное письмо пришло, а то не знал, что и думать. Я не хочу, сидя у раскрытой двери в сад, поучать тебя. Просто признаюсь, что грустно получать грустные письма, и мне хочется подчеркнуть то, что в твоем письме бодрого: что ты работаешь, что пытаешься что-то еще найти и т.п. Не нашел ничего о дочке… Ты ведь писатель и задумала свои опавшие листья – так пиши их, превращай боль в материал, вспоминаю каждый день Рильке: прекрасное – та часть ужасного, которую мы можем вместить... И если вместишь, то жизнь твоя наполнится смыслом. Будь здорова. Обнимаю тебя.

Милая Сашенька, ты так хорошо написала про Нику, что я, кажется, сам ее полюбил. Я всегда любуюсь девочками в ее возрасте (до5) и убежден, что ничего прекраснее нет в природе. Этого счастья мне Бог не дал, но дал другое. А тебе вот дал это. Неважно, что или кого – важно, чтобы было кого (или что) любить, что и кого бы то ни было. Это тот хлеб, который нужен каждый день. И если молиться, то об этом хлебе: дай мне любить – и озеро, и луч, и этого маленького человечка, который всех любит больше всего на свете. Мне в твоем прошлом письме очень этого не хватало.

Очень хочется устроить тебя в Москве, но как? Планы мелькают, но это лишь мыльные пузыри. Пока надо жить, как живется: со своей бедой (своей семьей) и с Никой. Я пишу сейчас эссе о стихах Вениамина Блаженных (Вениамина Михайловича Айзенштадта), которого напечатали в прошлом году. Это поэт гениальный, вроде Марка Шагала, только с христианским духом – и в словах, а не в красках. Сейчас ему идет 70-й год, напечатали в 69. Работал в инвалидной артели рабочим, писать стихи выучился самоучкой, по его словам, не знает, как называется какой размер. Самоучкой же составилось его религиозное мировоззрение: не христианство, а христовство, прямая связь с Христом во главе вереницы бедных людей, собак и кошек (которых Христос тоже должен воскресить). Свою беду (бедность, убогость, безвестность) он превратил в дар и делится им с людьми, как Божьим даром. У нас с ним завязалась переписка, особенно у Зины с ним, и почти сразу же дружба. Живет он в Минске, очень болеет, приехать не может (мы приглашали), так что дружба по переписке. Приедешь – прочтешь. Это поэт не ниже Даниила Андреева, хотя совершенно другой. Еще увидишь сломанную, но плодоносящую яблоню (наверное, это символ), кучу дров и меня с пилой. Будь здорова и поцелуй свое маленькое счастье!

А мы только и кочуем, что из Москвы на дачу и с дачи в Москву: писать, звонить, выступать, лекции, круглые столы (они, кстати, никогда не круглые). Находить стопки писем и отвечать на них… Кстати, посылаю тебе трактат интересного человека, отбывшего много лет, освобождается в сентябре, в лагере обратился, пишет хорошие статьи, одну опубликовали в «Искусство кино», потом он стал писать мне. Я этот трактат перепечатал и понесу завтра на конференцию «Духовность и церковность».

Ты присуждена писать, это твой дар, он время от времени шевелится в тебе, как – ну, наверное, ты это лучше понимаешь – как Ника в твоем чреве, и требует родить. Главное ведь, что это все, твои личные муки и общие муки, все это имеет смысл, из всего этого что-то должно родиться. Даже если здесь история сделает выкидыш, все останется в Акаше-хронике. Мы с тобой зеркальце, свет – не наш, в нас только солнечные зайчики. Я спокойно жил с этим чувством до 70 лет, а потом стал печататься, в 1988 году всего три статьи (две маленькие, незаметные, одна стоящая), а теперь сам не помню сколько. Ты рождена ставить на себе эксперименты, чтобы понять и написать. И будешь писать. Это твоя дхарма. Остальное может сложиться как ему угодно (хотя я от всего сердца желаю тебе счастья). Но писать ты будешь последнее и еще последнее. Спасибо тебе за твое дивное поздравление. Обнимаю тебя. Посоветуйся со звездами и как-нибудь поверни их так, чтобы они тебе не помешали. Еще попроси у звезд удачи нашему путешествию в Коктебель…

Все это хорошо, а кругом тошно. Я далеко не в восторге от Ельцина, но от Хасбулатова тошнит и приходится выбирать, как Кандиду между шпицрутенами и виселицей. В любом случае ничего хорошего вблизи не светит, разве – не очень плохо. И надежда - на Нику и ее сверстниц. И на тех папаш и мамаш, которые к нам прислушиваются. Их немного, но они есть. В последнее время нас стало передавать Российское радио. И Зину, и меня. Спонсоры тоже появились... Тиражи небольшие, на нашу большую страну – капля в море, но ведь соли нужно не так много, как мяса, чтобы посолить одну щепоть. Вот я и думаю, что к совершеннолетию Ники уже будем хлебать солоно (в каком смысле? Право, не знаю. Нечаянно вышел каламбур).

Милая Сашенька, ты романтик по натуре и сама идешь навстречу риску. Я это понимаю, мне самому после войны скучна жизнь без всякого риска, и некоторый риск в моей политической жизни был не только нравственной потребностью, но чисто психической. Я, впрочем, не лез туда, где буду без славы бит (например, в физическую драку), но в словесных «играх Марса» (как называл это Влад. Соловьев) не избегал опасности и несколько раз балансировал на грани ареста. Чего, впрочем, не случилось. Тебя тянет к мистическим приключениям. От этого эксперимент, о котором ты рассказывала в книге, от этого – уже войдя в наш круг – зигзаг в теософию, и вот сейчас эти маги. Дай Бог, Ника выздоровеет. Но ты напоминаешь мне человека примерно моих физических сил, лезущего в драки с уличными мальчишками. Духовная глубина, которую ты хочешь, приходит, когда приходит, или не приходит, когда не приходит. Прости за почти бессмысленную фразу, но смысл ее в том, что я стараюсь что-то делать, не испытывая беспокойства от того, что Зине дано больше, и опираясь на ее опыт и опыт других, когда не хватает своего собственного. Мне достаточно того, что я пытаюсь жить открытым Богу. А Его я не тороплю. Впрочем, это никому не указ. Я животное другой породы.

Тебе, по-видимому, нужны эксперименты еще от писательской жилки. Побывать в теософах, а потом написать о них. Одна американка, этнограф, вышла замуж за людоеда, чтобы лучше понять обычаи людоедов. Миросозерцание, которое ты изложила в последнем письме, нам понравилось. Но в какой мере это окончательно? В какой – страница из жизни героини?»

…………………………

В 1990 году, через год после замечательного знакомства, мне открылась астрология. Помню, нарисовав натальную карту Г.С., была поражена: рисунок напоминал нацеленную стрелу. (Астрологу не нужно объяснять, что означает оппозиция Солнца-Луны с Марсом в 3-9-ом домах. Не астрологам поясню, что это аспект меткого и безжалостного воина, но на ментальном, мировоззренческом поле битвы.) Сам Г.С. признавал за собой этот грех, называя «бесом полемики». Проявления этого беса можно было заметить в многолетней полемике с Солженициным и Шафаревичем. (Александр Исаевич, помнится, в одной из своих статей отмечал, что напрасно Г. Померанца называют «кротким мудрецом» - кротость ему никак не свойственна.)

Тогда я и предположить не могла, что когда-нибудь и в меня полетит отточенная стрела. О причинах, мотивах и последствиях говорить не хочется (если кратко: кризис лежал в сфере по-разному понимаемых отношений учителя-ученика). Но шестилетняя дружба на этом закончилась. Для меня - крайне болезненно.

Впрочем, закончилась – на внешнем плане. На внутреннем мой диалог с этими удивительными людьми не прекращался никогда. Я общалась с ними, без слов, душа с душой – во снах. Видела, что время над ними не властно – по ТВ-передачам, на которые их изредка приглашали. Знала о событиях жизни от общих знакомых. Последние годы, когда Г.С. тяжело болел и почти ослеп, получала эмоционально окрашенные вести о его состоянии из постов френда в ЖЖ, что нередко наведывался к ним в гости. (И как же тяжело было читать такое…)

Много лет прошло. И разрыв, и обиды - в прошлом. В будущем же… Не знаю наверняка, но очень хочется надеяться на встречу. На новом витке…

</lj-cut>

Tags: Григорий Померанц, Зинаида Миркина, мемуары, эссе
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments